Вот оно, счастье моего детства!

Алёна КУЗНЕЦОВА, г. Тюмень

Я проснулась от запаха свежеиспечённых оладушек в мягком, как облако, пуховом одеяле. Перед глазами – витееватые узоры красного настенного ковра. За дверью слышны вкрадчивые и аккуратные звуки с кухни: боится разбудить, не гремит. Бабушка…. Моя любимая бабушка! Я снова в твоём уютном доме с двумя печками и оранжевым торшером. Впереди целое лето, впереди – целая жизнь!

– Ба! Я пойду на улицу.

– Умойся да поешь сначала. Алёнка, куда побежала?! – ласково-сердито прокричала бабуля мне вслед, но последние слова я уже не слышала. 

У бабушки было целых два огорода, три малинника, палисадник и картофельное поле. Хотя, скорее всего, полем оно было только для шестилетней меня. Каждое утро я ныряла в кусты и всегда находила, чем полакомиться. Огромные колпачки малины то и дело слетали с моих пальцев, пока я неслась мимо теплицы огуречных джунглей к гороховому закутку. Молодой нежный горошек в сочетании с сочной малиной – самый вкусный завтрак лета.

– Бабушка? – спросила я, увидев шевелящиеся кусты смородины.

– Дедушка! – раздался в ответ родной женский голос.

Я в очередной раз подумала, почему бабушка всегда так отвечает, когда я называю её бабушкой. Наверное, ей не нравится это слово. Что в нём такого обидного? Но чаще я все-таки говорю: «Ба!» Как будто так даже больше ей подходит. Потому что на самом деле никакая она не бабушка. Во всяком случае, точно не старенькая. Иногда мне с ней гораздо веселее, чем со сверстниками. Мы можем даже покривляться! Разве старые кривляются?!

– Ба?! – закончив размышления, переформулировала я своё обращение.

– Ну?!

– А мы на Глухое пойдем? – пожалуй, не было ни одного летнего дня, в котором мы не обсуждали Глухое.

В паре километров от бабушкиного дома (а дом стоял на самом краю деревни, прямо возле леса), в болотистой чаще серебрилось на солнце озеро с кристально прозрачной водой, окруженное высоким камышом. У озера было несколько пристаней. Первая – не для купания. Сюда приезжали люди на мотоциклах с люльками и набирали воду во фляги. В основном, для стирки, но кто-то и пил. Находились здесь и рыбаки, лениво покачиваясь в лодках у берега. Вторая пристань была любимой у всех местных детей: сюда ещё можно дойти пешком, а главное – на второй пристани можно было купаться. И даже нужно было! Потому что пауты, преследовавшие тебя всю дорогу от самой деревни, моментально облепляли тело, если оно не было спрятано в воде.

Были и другие пристани, но туда уже нужно было ехать. Да и не особо они были интересными: обычно на них собирались взрослые. С какого берега ни мочила бы я пяточки в воде прохладного озера, везде оно было диким, нетронутым, тихим, по-настоящему Глухим… Через несколько лет, к слову, такое название ему уже не шло. Со всего района стали приезжать машины с ящиками бутылок, покупной едой и громкими колонками.

Но тогда, в моём детстве, этот чудный лесной уголок был любимым местом. Иногда бабушка отпускала с привязи старого лохматого пса с непонятной кличкой Омон, собирала туясок с колючими огурчиками и ходила со мной к озеру по песчаной кривой дороге. Шли мы медленно, останавливаясь у каждой кочки. Так я узнала почти все о багульнике, шиповнике, мхе, грибах и ягодах. Это не просто ожившие картинки домашних энциклопедий, это лекарства, еда и указатели маршрутов.

Долго могли мы разглядывать разломанную шляпку гриба, отмахиваясь от стаи паутов сорванными берёзовыми ветками, в поисках мерзких белых личинок. Проверять грибы бабушке приходилось особенно тщательно. Насекомые и их личинки – не просто мой самый большой страх, это моя фобия на грани сумасшествия.

– Вот, смотри! Вообще ни одного червя, возьмём на грибницу?

– Не может быть! Дай я посмотрю! Ну, вот же, вот же он! – противно верещала я, запуляя гриб вглубь леса.

– Омон! Ты где, Омон?! – крикнула бабушка, засунула два согнутых в кольцо пальца в рот и засвистела.

Этот Бабушкин свист вызывал у меня невероятный восторг! И у пса тоже. Измазанный болотной грязью, вонючий и такой довольный, он чуть ли не сбивал с ног свою хозяйку, которая, отворачивая лицо, сердито, но всё равно с любовью, ругала его за побег и вид. Но, несмотря на не самые приятные слова, он всё равно её любил. Потому что мою бабушку невозможно не любить! Я, конечно, ревновала. Мне вообще не хотелось, чтобы она обращала внимание на кого-либо, кроме меня. Но пёс мне тоже нравился, с ним я могла делиться бабушкой. Нам было так хорошо сидеть втроём у озера. Словно мы сидели на берегу сказки, укутавшись в полосатое полотенце, с нетерпением выжидая, когда мои синие губы станут розовыми. Тогда можно снова заходить в воду. Иногда бабушка купалась вместе со мной, и это было особенным счастьем.

Возвращаясь домой, я переодевалась и выбегала за ограду играть с друзьями. Мы ходили на болото собирать лягушачью икру, чтобы потом до самой осени наблюдать, как в трёхлитровых банках происходит нечто фантастическое, что чуть позже было объяснено на уроках биологии сложным словом «онтогенез». Но тогда это было для нас волшебным превращением икринки в лягушку. Занятное дело, почти такое же интересное, как оперирование червей. Мы выбирали тех, что пожирнее, с большими белыми наростами на теле, и проводили операции кухонным ножом или ржавым гвоздём. Эх, нелегко быть хирургом, когда твои пациенты уползают с операционного полена!

Когда внезапно начинало темнеть, а живот протяжно урчал, словно выговаривая: «бррркууушать», в серой калитке вдруг появлялся цветочный халат.

– Лапушка моя, пора домой! – бабушка звала меня немного заговорщицки, словно намекая, что дома меня ждёт что-то не менее интересное, чем червяковая хирургия.

Я махала ребятам рукой и бежала в огород к огромной рыжей бочке мыть руки. Вода из скважины всегда была ледяной и пахла землёй. С третьей ступеньки крыльца дома начинался аромат котлет, а в сенях уже ярко пахло салатом из огурцов и помидоров. В еде я была жуткой привередой. Но бабушка всегда знала, что я точно буду есть. Она вообще могла накормить абсолютно любого ребенка: моя бабушка – повар в школьной столовой. Каждый ребёнок деревни знал, что после обеда нужно вернуть ей пустую тарелочку, и каждый хотел услышать:

– Молодец! Надо же, какая чистая, можно даже не мыть!

После ужина начиналась особенная церемония. Я сидела на веранде, откинувшись на спинку кирпично-красного дивана, ноги мои болтались на полу в тазике с водой, мутной от земляничного мыла. Бабушка занималась заготовками на зиму. Ароматное варенье с розовой пенкой, журчание струйки кипятка в банке с парящими огурцами, запах смородиновых листов и укропа. Как интересно было наблюдать за ловкостью умелых рук полузакрытыми глазами.

– Иди ложись в кровать, я сейчас приду – ласково шептала бабушка, шевеля меня за коленку, чтобы вывести из дрёма.

– Нет, – также шёпотом тянула я, – я без тебя не пойду.

Уже ночью, под звуки сверчков или дребезжание лампочки, я сквозь сон чувствовала, как она несёт меня на руках в спальню, кряхтя и похрамывая от усталости.

– А массаж? – просила я напоследок, даже не задумываясь, какой тяжёлый труд был у бабушки весь день, пока я играла на улице.

Хозяйство было всегда у неё прибрано. Грядки прополоты и политы, трава выкошена, скотина накормлена, а в палисаднике цвели георгины с огромными пёстрыми шапками. Всем этим бабушка занималась одна. Но никогда я не чувствовала себя лишним грузом в ее непростой жизни.

– Поворачивайся на животик… Рельсы-рельсы, – руки её двигались медленно и так нежно, что я чувствовала кожей каждую морщинку ладоней.

Затем оранжевый торшер гас, пуховое одеяло обнимало мои плечи, скрипучий пол выдавал отдаляющиеся шаги.

– Ба! – не унималась я.

– Что, моя хорошая?

– Живи до ста лет…

– Да кому я в сто лет нужна-то буду, дряхлая, немощная?! – с хохотком отвечала бабушка.

– Мне.

6 ноября Валентине Афанасьевне Царёвой исполнилось 78 лет. Спасибо тебе, родная, за мое счастливое детство. Не хочу, чтобы ты жила до ста лет. Живи сто лет ещё.